Трагическое представление в семи картинах. 
     
                      ЛИЦА, УЧАСТВУЮЩИЕ В ПРЕДСТАВЛЕНИИ

     Некто, ограждающий входы. 
     Анатэма. 
     Давид Лейзер. 
     Сура, его жена. 
     Наум и Роза, их дети. 
     торговцы: 
     Иван Бескрайний 
     Сонка Цитрон 
     Пурикес 
     Учитель танцев. 
     Молодой господин. 
     Бледный господин. 
     бедняки: 
     Шарманщик 
     Странник 
     Абрам Хессин 
     Плачущая женщина 
     Женщина с ребенком 
     Пьяный 
     Девочка от Сонки 
     Дейбке 
     Музыканты, слепые и народ. 
     


     
ПЕРВАЯ КАРТИНА 
                              
     
     
     Сцена  представляет  собою  пустынную,  дикую  местность,  как бы склон
некоей  горы,  поднимающейся  в  беспредельную  высь.  В  глубине  сцены, на
половине   горы,   стоят   огромные,   железные,   наглухо  закрытые  врата,
знаменующие   собою  предел  умопостигаемого  мира.  За  железными  вратами,
угнетающими  землю  своею неимоверной тяжестью, в безмолвии и тайне, обитает
начало всякого бытия, Великий Разум вселенной. 
     У  подножия врат, тяжко опершись на длинный меч, в полной неподвижности
стоит   Некто,   ограждающий   входы.   Облаченный   в   широкие  одежды,  в
неподвижности  складок и изломов своих подобные камню, он скрывает лицо свое
под  темным покрывалом и сам являет собою величайшую тайну. Единый мыслимый,
един  он  предстоит земле; стоящий на грани двух миров, он двойственен своим
составом:  по  виду  человек,  по  сущности он дух. Посредник двух миров, он
словно  щит  огромный,  сбирающий  все  стрелы, - все взоры, все мольбы, все
чаяния,  укоры  и  хулы.  Носитель  двух  начал,  он  облекает  речь  свою в
безмолвие,  подобное  безмолвию самих железных врат, и в человеческое слово.
Среди  камней, озираясь пугливо и дико, показывается Анатэма - так именуется
Некто,  преданный заклятию. Припадая к серым камням, сам серый, осторожный и
гибкий,   как   змея,   отыскивающая  нору,  он  тихо  крадется  к  Некоему,
ограждающему  входы, мечтая поразить его ударом неожиданным. Но сам пугается
дерзости  своей  и,  вскочив  на  ноги,  смеется  вызывающе  и злобно. Затем
присаживается   на  камне,  с  видом  свободным  и  независимым,  и  бросает
маленькие камешки к ногам Некоего, ограждающего входы, - хитрый, он скрывает
свой  страх  под личиной насмешки и легкой дерзости. При слабом свете, сером
и  бесцветном,  голова  преданного заклятию кажется огромной: особенно велик
его  высокий  куполообразный  лоб,  изрезанный  морщинами  бесплодных  дум и
неразрешимых,   извека  поставленных  вопросов.  Реденькая  бородка  Анатэмы
совершенно  седа;  побелены  сединою и его волосы, некогда черные как смоль,
теперь  же  серыми, дикими лохмами вздымающиеся на голове его. Беспокойный в
движениях,  он  тщетно  пытается  скрыть  вечно  пожирающую  его  тревогу  и
торопливость,  лишенную  цели.  И,  соревнуя  бессильно-гордой неподвижности
Некоего,  ограждающего  входы,  он  затихает  на  мгновение  в  позе гордого
величия,   но  уже  в  следующую  минуту,  в  мучительной  погоне  за  вечно
ускользающим,  он  мечется  в  безмолвных  корчах,  как червь под пятою. И в
вопросах  своих  он  быстр  и  яростен, как вихрь, черпающий силу и ярость в
круговращении  своем;  но,  увлекая малые предметы, он распадается бессильно
перед лицом молчания. 

     Анатэма.  Ты все еще здесь на страже? А я думал, что ты ушел,- ведь и у
цепной  собаки  есть  минуты,  когда  она отдыхает или спит, хотя бы конурою
служил  ей  целый  мир,  а  господином  -  вечность!  И  разве  боится воров
вечность?  Но  не  гневайся; как добрый друг пришел я к тебе и молю покорно:
открой  на  мгновение  тяжелые  врата  и дай заглянуть мне в вечность. Ты не
смеешь?  Но,  быть  может, разошлись от старости могучие врата, и в узенькую
щель,  никого  не  тревожа,  сможет  заглянуть несчастный, честный Анатэма -
укажи  ее  знаком.  Тихонько,  на  брюхе,  я  подползу,  взгляну  - и уползу
обратно,  и  он  не  будет знать. А я буду знать и стану богом, стану богом,
стану  богом!  Так  давно  уже мне хочется стать богом - и разве плохой бы я
был  бог?  Смотри. (Становится в надменную позу, но тотчас же хохочет. Затем
спокойно,  поджав  ноги.  усаживается  на  плоском камне и бросает игральные
кости.  Бормочет  как  бы  про  себя,  но настолько громко, чтобы его слышал
Некто,  ограждающий  входы.) Не хочешь - не надо - драться я не стану. Разве
я  за  этим пришел сюда? Просто я гулял по миру и совершенно случайно забрел
сюда,-  мне  нечего  делать,  и я гуляю. А вот теперь я сыграю в кости,- мне
нечего  делать,  и я сыграю в кости. Будь бы не так важен он, я пригласил бы
и  его,-  но  он слишком горд, слишком горд и не понимает удовольствия игры.
Шесть,  восемь,  двадцать  -  верно.  У  дьявола всегда верно, даже когда он
играет  честно...  Давид  Лейзер...  Давид  Лейзер...  (Обращаясь к Некоему,
ограждающему  входы,  развязно.)  Ты  не знаешь ли Давида Лейзера? Вероятно,
нет.  Это  старый,  больной  и глупый еврей, которого никто не знает, и даже
твой  господин  забыл  о  нем.  Так говорит Давид Лейзер, и я не могу ему не
верить:  он глупый, но честный человек. Это его я выиграл сейчас в кости -ты
видел:  шесть,  восемь,  двадцать.  Однажды на берегу моря я встретил Давида
Лейзера,   когда  он  допрашивал  волны,  о  чем  жалуются  они;  и  он  мне
понравился.  Глупый,  но честный человек, и если его хорошенько просмолить и
зажечь,  то  выйдет недурной факел для моего праздника. (Болтая с притворной
развязностью,  тихонько  перебирается  на ближайший к Некоему камень.) Никто
не   знает   Давида   Лейзера,   а  я  сделаю  его  славным,  я  сделаю  его
могущественным  и  великим  -  очень возможно, что даже бессмертным я сделаю
его.  Ты  не веришь? Никто не верит мудрому Анатэме, даже говорящему правду,
-  а  кто  же любит правду больше, нежели Анатэма? Не ты ли? Молчаливый пес,
грабитель,  укравший  истину  у  мира,  железом  заградивший входы! (Яростно
бросается  на Некоего, ограждающего входы, и с визгом ужаса и боли отступает
пред  грозной  неподвижностью  его.  И ноет жалобно, припадая серой грудью к
серому  камню.)  Ах,  у  дьявола седые волосы! Плачьте, возлюбившие Анатэму,
стенайте  и  горюйте,  стремящиеся к истине, почитающие ум,- у Анатэмы седые
волосы!  Кто  поможет сыну хари,- он одинок во вселенной. Зачем, великий, ты
напугал  так  бесстрашного  Анатэму  -  он  не хотел тебя ударить, он только
приблизиться  хотел. Можно подойти к тебе, скажи? (Некто, ограждающий входы,
молчит,  но  Анатэме слышится что-то в его молчании. Вытянув змеиную шею, он
кричит  страстно.)  Громче, громче! Молчишь ты или говоришь, я не понимаю? У
преданного  заклятию  тонкий  слух,  и  в  твоем молчании он улавлива