[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]
Леонид Андреев. Савва
Драма в четырех действиях
* - Огонь исцеляет (лат.).
Егор Иванович Тропинин, содержатель трактира в монастырском посаде.
Старик лет под шестьдесят; держится важно, говорит внушительно и строго.
Его дети:
Антон (Тюха). Лет 35-38, грузный, одутловатый, с одышкой. Лицо
бескровное, мрачное, сонное, с редкой растительностью. Говорит медленно и
трудно; никогда не смеется.
Олимпиада. 28 лет. Довольно красивая, белая; есть что-то монастырское
в одежде.
Савва. 24 лет. Большой, широкоплечий, немного мужиковатый. Ходит
слегка сгорбившись, плечом вперед, носки внутрь. Жесты рук округленные,
красивые, ладонью вверх - точно держит что-то. Черты лица крупные,
рубленые; вместо бороды и усов - мягкий светлый пушок. Когда волнуется или
сердится, становится весь серый, как пыль; движения делаются легкие,
быстрые, сутулость исчезает, - точно распахивается весь. Одет в блузу и
сапоги, как рабочий.
Пелагея, жена Тюхи, веснушчатая, бесцветная женщина лет 30. Одета
по-мещански, грязно, неряшливо.
Сперанский, Григорий Петрович, бывший семинарист. Высокого роста,
очень худой, лицо продолговатое, бледное, с пучком черных волос на
подбородке. Длинные гладкие волосы, двумя прядями свисающие вдоль лица.
Одет или в длинное черное пальто, или в такой же сюртук.
Кондратий. Послушник, 42 лет, невзрачный, узкогрудый человек с
подпухшими живыми глазками.
Молодой послушник Вася. Крепкий, сильный юноша лет 20. Круглое,
веселое, улыбающееся лицо, волнистые светлые волосы.
Царь Ирод. Лет 50. Странник. Лицо сухое, изможденное, черное от загара
и придорожной пыли; косматые седые волосы, такая же борода, что придает ему
дикий вид. Одна только рука, левая; другая по плечо отрезана. Росту
высокого, как и Савва.
Толстый монах.
Седой монах.
Человек в чуйке.
Монахи, богомольцы, странники, калеки и убогие, слепцы, уроды.
Действие происходит в начале XX столетия, в богатом монастыре,
известном чудотворною иконою Спасителя. Между первым и последним актами
проходит около двух недель.
Внутренность мещанского жилища в монастырском посаде. Две комнаты,
третья в перспективе. Все кривое, старое, загаженное. Первая комната -
нечто вроде столовой, большая, грязная, с низким потолком, с дешевыми
запятнанными обоями, кое-где отставшими от стен. Три маленькие окна выходят
во двор; видны навесы, телега, какая-то рухлядь. Деревянная дешевая мебель,
большой непокрытый стол; на стенах засиженные мухами виды монастыря и
портреты монахов. Вторая комната для гостей, почище; на окнах кисейные
занавески, два горшка с засохшей геранью; диван, круглый стол со скатертью,
горка с посудой. Из первой комнаты дверь налево ведет в трактир: когда
дверь открывается, из трактира доносится чье-то заунывное, монотонное
пение.
Летний жаркий полдень, тишина; изредка под окном прокудахчет курица;
через каждые полчаса на монастырской колокольне бьют часы: перед тем как
ударить, они долго и непонятно вызванивают что-то. Пелагея, беременная,
моет полы.
Пелагея (у нее кружится голова; шатаясь, она опирается на стену и так
стоит некоторое время, бессмысленно глядя перед собой). Ох, Господи!
(Моет.)
Липа (входит, изнемогая от жары). Духота какая! Не знаю, куда
деваться. Голова как дурманом налита. (Садится.) Поля, а Поля?
Пелагея. Что?
Липа. Поля, а папаша где?
Пелагея. Спит.
Липа. Ох, не могу! (Открывает окна, потом, бесцельно пройдясь по
комнате, заглядывает в трактир.) Тюха тоже за стойкой спит. Искупаться бы
пойти, да жарко, не дойдешь до реки. Поля, ты хоть бы сказала что-нибудь.
Пелагея. Что?
Липа. Все моешь?
Пелагея. Мою.
Липа. А через день опять грязные будут. Охота тебе!
Пелагея. Надо.
Липа. Посмотрела я сейчас на улицу, так даже жутко: ни человека, ни
собаки. Точно умерло все... И монастырь такой странный: как будто он висит
в воздухе. Дунуть на него, и он заколышется и улетит. Что же ты молчишь,
Поля? А Савва где? Не видала?
Пелагея. На выгоне с ребятами в ладыжки играет.
Липа. Какой смешной!
Пелагея. Что же тут смешного? Ему работать надо, а он игры играет, как
маленький. Не люблю я вашего Савки!
Липа (лениво). Нет, он хороший.
Пелагея. Да! Пожаловалась я ему, как хорошему, что трудно мне, а он
говорит: что ж, хочешь быть лошадью, так вези. Зачем только приходил сюда?
Где был, там бы и оставался.
Липа. Родных повидать. Десять лет, Поля, не видал, как хочешь. Ведь он
еще мальчиком ушел отсюда.
Пелагея. Очень ему нужны родные! То-то Егор Иванович не знает, как от
него отделаться. Соседи и те удивляются: одет как рабочий, а держится
по-господски. Ни с кем не хочет говорить, а только ворочает глазами, как
идол. Я глаз его боюся.
Липа. Какие пустяки! У него красивые глаза.
Пелагея. Разве он не видит, как мне трудно: одна на весь дом работаю.
А он что? Давеча волоку я кадку, надрываюсь, а он прошел мимо, "здравствуй"
не сказал. Много я людей перевидала, а ни один не был мне так противен.
Липа. У меня от жары круги перед глазами. А ты если не хочешь, Поля,
так и не работай, - никто тебя не заставляет.
Пелагея. А если не я, так кто же будет работать? Не ты ли?
Липа. И я не стану. Работницу наймем.
Пелагея. То-то денег у вас много.
Липа. А на что их беречь?
Пелагея. Вот умру я скоро, тогда и нанимайте. Моего веку немного
осталось. Скинула одного ребенка, а на другом и сама Богу душу отдам. Что
же! Лучше, чем такая жизнь. Ох! (Хватается за поясницу.)
Липа. Да кто же заставляет тебя? Господи! Ну брось, не мой.
Пелагея. Да, брось. А потом сами будете говорить, отчего грязно.
Липа (маясь от жары и от речей Пелагеи). Господи, тоска какая!
Пелагея. А мне не тоска? Ты что, ты ведь барыня. У тебя одно дел
|
