Признания маленького человека о великих днях 

                                            Илье Ефимовичу Репину 
                                            с любовью и глубоким уважением 
                                            посвящает 
                                                           автор 
                 
                 
               ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
       

     1914 год 
     С.-Петербург, августа 15 дня. 
  
     Говоря  по  чистой  совести моей, как на духу, я и до сих пор не вполне
уяснил   себе  это  странное  обстоятельство:  почему  я  тогда  так  сильно
испугался? 
     Ну,  война  и  война,  -  конечно,  не  обрадуешься  и в ладоши бить не
станешь,  но  все дело довольно-таки простое и бывалое... давно ли была хоть
бы  та  же  японская?  Да  вот и сейчас, когда уже происходят кровопролитные
сражения,  никакого  такого  особенного  страха  я  не чувствую, живу, как и
прежде  жил:  служу,  хожу  в  гости  и даже театр или кинематограф и вообще
никаких  решительных  изменений  в  моей жизни не наблюдаю. Не будь на войне
Павлуша,  женин  брат,  так  и  совсем порою можно было бы позабыть обо всех
этих страшных происшествиях. 
     Положим,  нельзя отрицать и того, что в душе есть-таки довольно сильное
беспокойство  или  тревога...  не  знаю,  как  это назвать; или даже вернее:
некоторая  сосущая  тоска,  наиболее  заметная и ощутимая по утрам, за чаем.
Как   прочтешь   эти  газеты  (теперь  я  беру  две  большие  газеты,  кроме
"Копейки"),  как  вспомнишь,  что  делается  там,  обо  всех этих несчастных
бельгийцах,  о  детишках  и разоренных домах, так сразу точно холодной водой
обольют  и  голым  выгонят  на  мороз.  Но  опять-таки  и здесь нет никакого
страха, а одна только человеческая жалость и сочувствие к несчастным. 
     А  тогда  я  испугался чрезвычайно, положительно до смешного, теперь не
только  рассказать,  но  и наедине вспомнить стыдно. Представить себе только
одно:  20-го  июля  я  заплатил тридцать рублей за дрянную подводу, чтобы из
Шувалова,  с  дачи,  добраться  до города, а через каких-нибудь пять дней со
всею  семьею  ехал  по жел. дороге обратно на дачу и жил там преспокойнейшим
образом  до  17-го  августа.  Стыдно  вспомнить,  что тогда с нами делалось!
Жена,  немытая  и нечесаная, совсем обестолковела и имеет вид безумной, дети
трясутся  на  телеге,  а  я,  отец  семейства,  марширую рядышком по шоссе и
чувствую  так,  будто  позади меня началось светопреставление и надобно всем
нам  бежать, бежать без оглядки, бежать бесконечно... не до Питера только, а
до самой неведомой границы земли. 
     Во  всех  лавках  по  дороге хлеб продают, сколько хочешь, а у меня - в
кармане    за   каким-то   дьяволом   сухая   корка!   На   всякий   случай,
предусмотрительность и расчет. О Господи! 
     Погода  была  превосходная,  чудесная, а нам и в погоду-то не верилось,
все  казалось,  что  либо  польет  дождь, как в потоп, либо внезапно выпадет
снег  и  ударит  мороз  - это в июле-то! - и всех нас погубит на полпути; уж
как  мы  все  гнали  нашего  извозчика! Помню одно еще обстоятельство, самое
постыдное:   сорвал   я   около   дороги   какой-то   голубенький  цветочек,
колокольчик,  и  дал  его  Лидочке,  моей  девочке,  пошутил с нею; и это бы
ничего,  вполне  естественно,  так  как  я очень люблю моих детей и особенно
Лидочку...  но что я думал про себя, когда шутил? Думал: "вот до чего я мало
потерялся  и  вполне  владею собой, не то что другие: даже цветочки еще рву,
шучу, детей и жену ободряю"! 
     Вот какой герой сверхъестественный! 
     А  что  было,  когда мы к вечеру ввалились в нашу квартиру, какая Пасха
необыкновенная!  Истинный  восторг,  блаженство  и ликование! А когда свечку
зажгли  (электричество  еще было закрыто по случаю отъезда) и всей семьей за
самоваром расселись! 
     Но  что самое удивительное: решительно не могу припомнить, когда прошел
у  меня  этот  дурацкий страх и как это случилось, что всего через пять дней
мы  спокойнейшими  дачниками  ехали  обратно  и,  главное, нисколько себя не
стыдились!  Положим,  половина вагона состояла из таких же героев, как и мы,
но  как  мы  друг на друга смотрели? Не помню. Просто никак и не смотрели, а
ехали  обратно,  и  все  тут. Герои! Да еще рассказывали друг другу, сколько
каждый дурак за подводу отвалил, и тоже без всякого стеснения. 
     Конечно,  в  значительной  степени  меня  подвинтила  жена,  Александра
Евгеньевна,  своим  почти  что  бессловесным ужасом, и так я теперь знакомым
объясняю  тогдашнее  наше  бегство  "в  Египет",  но  для совести моей этого
объяснения  недостаточно. Сдрейфил! Главное: будь бы я от природы трус, баба
-  тогда  и все бы понятно, и совесть бы моя не тревожилась... какая совесть
у  труса,  трусу  ничего  не  стыдно! Но я вовсе от рождения не трус, скорее
смелый  человек  и за себя всегда постоять могу, и нашло же на меня какое-то
затмение!  Словно  какая-то  судорога  случилась  у меня в мозгу и помутился
белый  свет.  Ведь  если  со  стороны поглядеть, как я по шоссе маршировал и
весьма  храбро собирал цветочки, так ведь истинный дурак, трус и подлец, а я
себя  не  на  шутку  умным  почитал:  как  же - и телегу достал, и вот детей
спасаю, и в кармане у меня корка... не как-нибудь, а с запасом человек! 
     Но отчего же все это? 
     Теперь  я  так это объясняю. По-видимому, мне, как и всем другим, в тот
день  что-то  представилось,  какое-то сверхъестественное видение, настолько
поразительное,  страшное  и  необыкновенное, что даже и на войну оно не было
похоже.  Положительно,  как ни стараюсь, не могу припомнить, в чем тут дело,
что    это   за   сон   приснился   наяву...   да,   именно   что-то   вроде
светопреставления,  конца земли и полной гибели всего живущего. Точно где-то
гром  прогремел и со звоном раскололась земля, дала трещину, от которой надо
бежать и спасаться. 
     Одно  я  вполне отчетливо помню: самих немцев с их кайзером я нисколько
не  боялся  и  даже вовсе позабыл о них, как будто и не в них дело; да и как
могли  немцы  в  один  день прилететь в Шувалово - всякий дурак понимал, что
это невозможно, глупо даже думать. 
     Да  и  кто  такие  немцы? В конце концов все такие же люди, как и мы, и
нас  они,  вероятно,  боятся  ни  больше,  ни  меньше,  чем мы их. Дело, так
сказать,  обоюдное...  А  здесь  - не то звери допотопные гнались по пятам и
гохали  по  земле  своими  ножищами,  не  то... нет, и не звери! Что такое -
зверь?  Какие  звери?  Кто их теперь боится? Пустяки, не в этом причина, а в
том,  что  произошла  в  мозгу  какая-то  судорога  и  помутился белый свет.
Именно:  помутился  и весь перевернулся, днищем кверху, точно я не на ногах,
а на руках иду, как акробат. 
     Вот  еще  помню  я,  как  тогда,  на  шоссе,  меня  удивляло все, самое