Уже пятнадцать дней прошло со времени события, а он все думал о нем -
как будто само время потеряло силу над памятью и вещами или совсем
остановилось, подобно испорченным часам. О чем бы он ни начинал размышлять
- о самом чужом, о самом далеком, - уже через несколько минут испуганная
мысль стояла перед событием и бессильно колотилась о него, как о тюремную
стену, высокую, глухую и безответную. И какими странными путями шла эта
мысль: подумает он о своем давнем путешествии по Италии, полном солнца,
молодости и песен, вспомнит какого-нибудь итальянского нищего - и сразу
станет перед ним толпа рабочих, выстрелы, запах пороха, кровь. Или пахнёт
на него духами, и он вспомнит сейчас же свой платок, который тоже надушен и
которым он подал знак, чтобы стреляли. В первое время эта связь между
представлениями была логичной и понятной и оттого не особенно беспокойной,
хотя и надоедливой; но вскоре случилось так, что все стало напоминать
событие - неожиданно, нелепо, и потому особенно больно, как удар из-за
угла. Засмеется он, услышит точно со стороны свой генеральский смех и вдруг
возмутительно ясно увидит какого-нибудь убитого - хотя он тогда и не думал
смеяться, да и никто не смеялся. И услышит ли он звяканье ласточек в
вечернем небе, взглянет ли на стул, самый обыкновенный дубовый стул,
протянет ли руку к хлебу - все вызывает перед ним один и тот же неумирающий
образ: взмах белого платка, выстрелы, кровь. Точно он жил в комнате, где
тысячи дверей, и какую бы он ни пробовал открыть, за каждой встречает его
один и тот же неподвижный образ: взмах белого платка, выстрелы, кровь.
Сам по себе факт был очень прост, хотя и печален: рабочие с
пригородного завода, уже три недели бастовавшие, всею своею массою в
несколько тысяч человек, с женами, стариками и детьми, пришли к нему с
требованиями, которых он, как губернатор, осуществить не мог, и повели себя
крайне вызывающе и дерзко: кричали, оскорбляли должностных лиц, а одна
женщина, имевшая вид сумасшедшей, дернула его самого за рукав с такой
силой, что лопнул шов у плеча. Потом, когда свитские увели его на балкон, -
он все еще хотел сговориться с толпой и успокоить ее, - рабочие стали
бросать камни, разбили несколько стекол в губернаторском доме и ранили
полицеймейстера. Тогда он разгневался и махнул платком.
Толпа была так возбуждена, что залп пришлось повторить, и убитых было
много - сорок семь человек; из них девять женщин и трое детей, почему-то
всё девочек. Раненых было еще больше. Вопреки настояниям окружающих,
подчиняясь чувству какого-то странного, неудержимого и мучительного
любопытства, он поехал смотреть убитых, сваленных в пожарном сарае третьей
полицейской части. Конечно, не нужно было ездить; но, как у человека,
сделавшего быстрый, неосторожный и бесцельный выстрел, была у него
потребность догнать пулю и схватить ее руками, и казалось, что если он сам
посмотрит на убитых, то что-то изменится к лучшему.
В длинном сарае было темно и прохладно, и убитые, под полосою серого
брезента, лежали двумя правильными рядами, как на какой-то необыкновенной
выставке: вероятно, к приезду губернатора подготовились и убитых уложили в
наилучшем порядке, плечом к плечу, лицом вверх. Брезент закрывал только
голову и верхнюю часть туловища, ноги, точно для счета, оставались на виду
- неподвижные ноги, одни в стоптанных, рваных сапогах и ботинках, другие
голые и грязные, странно белеющие сквозь грязь и загар. Дети и женщины были
положены особо, в сторонке; и в этом опять-таки чувствовалось желание
сделать как можно более удобным обозрение трупов и их подсчет. И было тихо
- слишком тихо для такого множества людей, и вошедшие живые не могли
разогнать тишины. За дощатой тонкой перегородкой возился около лошади
конюх; видимо, и он не подозревал, что за стеною есть кто-нибудь, кроме
мертвых, потому что говорил лошади спокойно и сердечно:
- Тпрру, дьявол! Стой, когда говорят.
Губернатор взглянул на ряды ног, уходивших в темноту, и сдержанным
басом, почти шепотом сказал:
- Однако много!
Из-за спины его выдвинулся помощник пристава, очень молодой, с
безусым, угреватым лицом и, козыряя, громко доложил:
- Тридцать пять мужчин, девять женщин и трое детей, ваше
превосходительство.
Губернатор сердито поморщился, и помощник пристава, козырнув, вновь
пропал за его спиной. Ему еще хотелось, чтобы губернатор обратил внимание
на дорожку между трупов, которая была тщательно прометена и слегка
присыпана песком, но губернатор не заметил, хотя внимательно смотрел вниз.
- Детей трое?
- Трое, ваше превосходительство. Прикажете снять брезент?
Губернатор молчал.
- Тут есть разные лица, ваше превосходительство,- почтительно
настаивал помощник пристава и, приняв молчание за согласие и внезапно
перейдя на громкий шепот, распорядился: - Иванов, Сидорчук, живо, за тот
конец, ну-ну!
С тихим шуршанием пополз грязно-серый брезент, и одно за другим
выплыли белые пятна лиц, бородатых и старых, молодых и безбородых, все
разных, но объединенных между собою тем страшным сходством, какое придает
смерть. Ран и крови почти не видно было, они остались где-то под одеждой, и
только у одного глаз, выбитый пулей, неестественно и глубоко чернел и
плакал чем-то черным, похожим в темноте на деготь. Большинство смотрело
совершенно одинаковым белым взглядом; некоторые жмурились, так же
одинаково, и один закрывал рукою лицо, точно от сильного света; и помощник
пристава страдальчески взглянул на этого мертвеца, нарушившего порядок.
Губернатор знал наверное, что эти именно лица были сегодня в толпе, в
ближайших к нему рядах, и на многих он, наверное, смотрел, когда
разговаривал с ними, - но теперь не мог узнать никого. То новое и общее,
что придала им смерть, делало их совершенно особенными. Они лежали
мертвенно-неподвижно, прилипая к земле, как гипсовые фигуры, у которых один
бок срезан плоско для устойчивости, и в эту неподвижность не верилось, как
в обман. Они молчали, и в это молчание не верилось, как и в неподвижность;
и так выжидающе-внимательны они были, что даже неловко было говорить в их
присутствии. Если бы вдруг, сразу, окаменел город со всеми людьми, которые
идут и едут, остановилось солнце, замерла листва и замерло все, - он,
вероятно, имел бы такой же странный характер незавершенного стремления,
внимательного ожидания и загадочной готовности к чему-то.
- Осмелюсь спросить, прикажете заказа
