I

     Над всей жизнью Василия Фивейского тяготел суровый  и  загадочный  рок.
Точно проклятый неведомым проклятием, он с юности нес тяжелое бремя  печали,
болезней и горя, и никогда не заживали  на  сердце  его  кровоточащие  раны.
Среди людей он  был  одинок,  словно  планета  среди  планет,  и  особенный,
казалось, воздух, губительный  и  тлетворный,  окружал  его,  как  невидимое
прозрачное  облако.  Сын  покорного   и   терпеливого   отца,   захолустного
священника, он сам был терпелив и покорен и долго не замечал той зловещей  и
таинственной преднамеренности, с какою стекались бедствия на его некрасивую,
вихрастую голову. Быстро падал и медленно поднимался; снова  падал  и  снова
медленно поднимался, - и хворостинка за хворостинкой, песчинка за  песчинкой
трудолюбиво восстановлял он свой непрочный  муравейник  при  большой  дороге
жизни. И когда он сделался священником, женился на хорошей девушке  и  родил
от нее сына и дочь, то подумал, что все у него стало хорошо и прочно, как  у
людей, и пребудет таким навсегда. И благословил бога, так как верил  в  него
торжественно и просто: как иерей и как человек с незлобивой душою.
     И случилось это на седьмой год его  благополучия,  в  знойный  июльский
полдень: пошли деревенские ребята купаться, и с ними сын  о.  Василия,  тоже
Василий и такой же, как  он,  черненький  и  тихонький.  И  утонул  Василий.
Молодая попадья, прибежавшая на берег с народом, навсегда запомнила  простую
и страшную картину человеческой  смерти:  и  тягучие,  глухие  стуки  своего
сердца,  как  будто  каждый  удар  его  был  последним;   и   необыкновенную
прозрачность воздуха, в  котором  двигались  знакомые,  простые,  но  теперь
обособленные и точно  отодранные  от  земли  фигуры  людей;  и  оборванность
смутных речей, когда каждое сказанное слово круглится в воздухе  и  медленно
тает среди новых нарождающихся слов. И на всю жизнь почувствовала она  страх
к ярким солнечным дням. Ей чудятся тогда  широкие  спины,  залитые  солнцем,
босые ноги, твердо стоящие среди поломанных кочанов капусты,  и  равномерные
взмахи чего-то  белого,  яркого,  на  дне  которого  округло  перекатывается
легонькое тельце, страшно близкое, страшно далекое и навеки чужое.  И  много
времени спустя, когда Васю похоронили и трава выросла на его могиле, попадья
все еще твердила молитву  всех  несчастных  матерей:  "Господи,  возьми  мою
жизнь, но отдай мое дитя!"
     Скоро и все в доме о. Василия стали бояться ярких  летних  дней,  когда
слишком светло горит солнце и нестерпимо  блестит  зажженная  им  обманчивая
река. В такие дни, когда  кругом  радовались  люди,  животные  и  поля,  все
домочадцы о.  Василия  со  страхом  глядели  на  попадью,  умышленно  громко
разговаривали и смеялись, а она вставала,  ленивая  и  тусклая,  смотрела  в
глаза пристально и странно, так что от взгляда  ее  отворачивались,  и  вяло
бродила по дому, отыскивая какие-нибудь вещи: ключи, или ложку, или  стакан.
Все вещи, какие нужно, старались класть на виду, но она продолжала искать  и
искала все упорнее, все тревожнее, по мере того как все выше поднималось  на
небе веселое, яркое солнце. Она подходила к мужу, клала холодную руку на его
плечо и вопросительно твердила:
     - Вася! А Вася?
     - Что, милая? - покорно и безнадежно отвечал  о.  Василий  и  дрожащими
загорелыми пальцами с грязными от земли  нестрижеными  ногтями  оправлял  ее
сбившиеся волосы. Была она еще молода и красива, и  на  плохонькой  домашней
ряске мужа рука ее лежала как мраморная: белая  и  тяжелая.  -  Что,  милая?
Может быть, чайку бы выпила - ты еще не пила?
     - Вася, а Вася? - повторяла она вопросительно, снимала с  плеча  словно
лишнюю и ненужную руку и снова искала все нетерпеливее, все беспокойнее.
     Из дома, обойдя все его неприбранные комнаты, она шла в сад, из сада во
двор, потом опять в дом, а солнце поднималось все выше, и видно было  сквозь
деревья, как блестит тихая и теплая река. И  шаг  за  шагом,  цепко  держась
рукой за платье, угрюмо  таскалась  за  попадьей  дочь  Настя,  серьезная  и
мрачная, как будто  и  на  ее  шестилетнее  сердце  уже  легла  черная  тень
грядущего.  Она  старательно  подгоняла  свои  маленькие  шажки  к  крупным,
рассеянным шагам матери, исподлобья, с тоскою оглядывала сад,  знакомый,  но
вечно таинственный и манящий, -  и  свободная  рука  ее  угрюмо  тянулась  к
кислому крыжовнику и незаметно рвала, царапаясь об острые колючки. И от этих
острых, как иглы, колючек и от кислого хрустящего крыжовника становилось еще
скучнее и хотелось скулить, как заброшенному щенку.
     Когда солнце поднималось к зениту, попадья наглухо закрывала  ставни  в
своей комнате и в темноте напивалась пьяная, в каждой  рюмке  черпая  острую
тоску и жгучее воспоминание о погибшем  сыне.  Она  плакала  и  рассказывала
тягучим  неловким  голосом,  каким  читают  трудную  книгу  неумелые  чтецы,
рассказывала все одно и то же, все одно и  то  же,  о  тихоньком  черненьком
мальчике, который жил, смеялся  и  умер;  и  в  певучих  книжных  словах  ее
воскресали глаза его, и улыбка, и старчески-разумная речь. "Вася, - говорю я
ему, - Вася, зачем ты обижаешь киску? Не нужно обижать, родненький. Бог всех
велел жалеть: и лошадок, и кошечек, и цыпляток". А он, миленький, поднял  на
меня свои ясные глазки и говорит: "А  зачем  кошка  не  жалеет  птичек?  Вот
голубки разных там птенчиков выведут, а кошка голубков съела, а птенчики все
ищут, ищут и ищут мамашу".
     И о. Василий покорно и безнадежно слушал ее, а  снаружи,  под  закрытой
ставней, среди лопуха, репейника и глухой крапивы, сидела на земле  Настя  и
угрюмо играла в куклы. И всегда игра ее состояла в том, что кукла нарочно не
слушалась, а она наказывала: больно вывертывала  ей  руки  и  ноги  и  секла
крапивой.
     Когда  о.  Василий   в   первый   раз   увидал   пьяную   жену   и   по
мятежно-взволнованному, горько-радостному лицу ее понял, что это навсегда, -
он весь сжался и захохотал тихим,  бессмысленным  хохотком,  потирая  сухие,
горячие руки. Он долго смеялся  и  долго  потирал  руки;  крепился,  пытался
удержать неуместный смех и, отвернувшись в сторону от горько плачущей  жены,
фыркал исподтишка, как школьник. Но потом он сразу стал серьезен, и  челюсти
его замкнулись, как железные: ни слова утешения не мог он сказать метавшейся
попадье, ни слова ласки не мог сказать ей. Когда попадья заснула, поп трижды
перекрестил ее, отыскал в саду Настю, холодно погладил ее по голове и  пошел
в поле.
     Он долго шел тропинкою среди высоко поднявшейся ржи и смотрел вниз,  на
мягкую белую пыль, сохранившую кое-где глубокие следы каблуков  и  округлые,
живые очертания чьих-то босых ног. Ближайшие к дорожке колосья были  согнуты
и поломаны, некоторые лежали поперек тропинки, и колос их был  раздавленный,
темный и плоский.
     На повороте тропинки о. Васили